Артюр Рембо

МОЕ БРОДЯЖЕСТВО

В карманах продранных я руки грел свои;
Наряд мой был убог, пальто — одно названье;
Твоим попутчиком я, Муза, был в скитанье
И — о-ля-ля! - мечтал о сказочной любви.

Зияли дырами протертые штаны.
Я — мальчик с пальчик — брел, за рифмой поспешая.
Сулила мне ночлег Медведица Большая,
Чьи звезды ласково шептали с вышины;

Сентябрьским вечером, присев у придорожья,
Я слушал лепет звезд; чела касалась дрожью
Роса, пьянящая, как старых вин букет;

Витал я в облаках, рифмуя в исступленье,
Как лиру, обнимал озябшие колени,
Как струны, дергая резинки от штиблет.

РОМАН

Нет рассудительных людей в семнадцать лет! -
Июнь. Вечерний час. В стаканах лимонады.
Шумливые кафе. Кричаще яркий свет.
Вы направляетесь под липы эспланады.
Они теперь в цвету и запахом томят.
Вам хочется дремать блаженно и лениво.
Прохладный ветерок доносит аромат
И виноградных лоз, и мюнхенского пива.
II



Вот замечаете сквозь ветку над собой
Обрывок голубой тряпицы, с неумело
Приколотой к нему мизерною звездой -
Дрожащей, маленькой и совершенно белой.
Июнь! Семнадцать лет! Сильнее крепких вин
Пьянит такая ночь... Как будто бы спросонок,
Bы смотрите вокруг, шатаетесь один,
А поцелуй у губ трепещет, как мышонок.
III



В сороковой роман мечта уносит вас...
Вдруг - в свете фонаря, - прервав виденья ваши,
Проходит девушка, закутанная в газ,
Под cенью страшного воротника папаши.
И, находя, что так растерянно, как вы,
Смешно бежать за ней без видимой причины,
Оглядывает вас... И замерли, увы,
На трепетных губах все ваши каватины.
IV



Вы влюблены в нее. До августа она
Внимает весело восторженным сонетам.
Друзья ушли от вас: влюбленность им смешна.
Но вдруг... ее письмо с насмешливым ответом.
В тот вечер вас опять влекут толпа и свет.
Вы входите в кафе, спросивши лимонаду...
Нет рассудительных людей в семнадцать лет
Среди шлифующих усердно эспланаду!

ВЕЧЕРНЯЯ МОЛИТВА

Прекрасный херувим с руками брадобрея,
Я коротаю день за кружкою резной:
От пива мой живот, вздуваясь и жирея,
Стал сходен с парусом над водной пеленой.

Как в птичнике помет дымится голубиный,
Томя ожогами, во мне роятся сны,
И сердце иногда печально, как рябины,
Окрашенные в кровь осенней желтизны.

Когда же, тщательно все сны переварив
И весело себя по животу похлопав,
Встаю из-за стола, я чувствую позыв...

Спокойный, как творец и кедров, и иссопов,
Пускаю ввысь струю, искусно окропив
Янтарной жидкостью семью гелиотропов.


ПАРИЖСКАЯ ОРГИЯ, ИЛИ ПАРИЖ ЗАСЕЛЯЕТСЯ ВНОВЬ

Эй, вы, трусы! Всем скопом гоп-ля на вокзалы!
Солнца огненным чревом извергнутый зной
Выпил кровь с площадей, где резвились Вандалы
Вот расселся на западе город святой!

Возвращайтесь! Уже отгорела пожары.
Лучезарная льется лазурь на дома,
На проспекты и храмы, дворцы и бульвары,
Где звездилась и бомбами щерилась тьма.

Забивайте в леса ваши мертвые замки!
Старый спугнутый день гонит черные сны.
Вот сучащие ляжками рыжие самки
Обезумели! В злобе вы только смешны.

В глотку им, необузданным сукам, припарки!
Вам притоны кричат: обжирайся! кради!
Ночь низводит в конвульсиях морок свой жаркий,
Одинокие пьяницы с солнцем в груди.

Пейте! Вспыхнет заря сумасшедшая снова,
Фейерверки цветов рассыпая вкруг вас,
Но в белесой дали, без движенья, без слова
Вы утопите скуку бессмысленных глаз.

Блюйте в честь Королевы обвислого зада!
Раздирайтесь в икоте и хнычьте с тоски,
Да глазейте, как пляшут всю ночь до упада
Сутенеры, лакеи, шуты, старики.

В бриллиантах пластроны, сердца в нечистотах!
Что попало валите в смердящие рты!
Есть вино для беззубых и для желторотых,
Иль стянул Победителям стыд животы?

Раздувайте же ноздри на запах бутылок!
Ночь в отравах прожгите! Плевать на рассвет!
Налагая вам руки на детский затылок,
"Трусы, будьте безумны", - взывает поэт.

Даже пьяные, роясь у Женщины в чреве,
Вы боитесь, что, вся содрогаясь, бледна,
Задохнувшись презреньем, в божественном гневе,
Вас, паршивых ублюдков, задушит она.

Сифилитики, воры, цари, лицедеи -
Вся блудливым Парижем рожденная мразь!
Что ему ваши души, дела и затеи?
Он стряхнет вас и кинет на свалку, смеясь.

И когда на камнях своих, корчась и воя,
Вы растянетесь в яме, зажав кошельки,
Девка рыжая, с грудью созревшей для боя
И не глянув на падаль, взметнет кулаки!

Насладившийся грозно другой Карманьолой,
Поножовщиной сытый, в года тишины,
Ты несешь меж ресниц, словно пламень веселый,
Доброту небывалой и дикой весны.

Город скорбный мой! Город почти бездыханный, -
Обращенные к правнукам мозг и сосцы, -
Ты, кто мог пред Вселенной открыть свои раны,
Кем родились бы в темных столетьях отцы,

Намагниченный труп. Лазарь, пахнувший тленьем,
Ты, воскреснув для ужаса, чувствуешь вновь,
Как ползут синеватые черви по венам,
Как в руке ледяной твоя бьется Любовь.

Что стою? И могильных червей легионы
Не преграда цветенью священной земли.
Так вампир не потушит сиянье Юноны,
Звездным золотом плачущей в синей дали!

Как ни горько, что стал ты клоакой зловонной,
Что любому растленное тело даришь,
Что позором возлег средь Природы зеленой,
Твой поэт говорит: "Ты прекрасен, Париж!"

Не Поэзия ль в буре тебя освятила?
Полный сил воскресаешь ты, Город-Пророк!
Смерть на страже, но знамя твое победило,
Пробуди для вострубья умолкнувший рог!

Твой Поэт все запомнит: слезу Негодяя,
Осужденного ненависть, Проклятых боль,
Вот он, Женщин лучами любви истязая,
Сыплет строфы: танцуй же, разбойная голь!

Все на прежних местах! Как всегда в лупанарах
Продолжаются оргии ночью и днем,
И в безумии газ на домах и бульварах
В небо мрачное пышет зловещим огнем.


ИСКАТЕЛЬНИЦЫ ВШЕЙ

Когда на детский лоб, расчесанный до крови,
Нисходит облаком прозрачный рой теней,
Ребенок видит въявь склоненных наготове
Двух ласковых сестер с руками нежных фей.

Вот, усадив его вблизи оконной рамы,
Где в синем воздухе купаются цветы,
Они бестрепетно в его колтун упрямый
Вонзают дивные и страшные персты.
Он слышит, как поет тягуче и невнятно
Дыханья робкого невыразимый мед,
Как с легким присвистом вбирается обратно -
Слюна иль поцелуй? - в полуоткрытый рот...

Пьянея, слышит он в безмолвии стоустом
Биенье их ресниц и тонких пальцев дрожь,
Едва испустит дух с чуть уловимым хрустом
Под ногтем царственным раздавленная вошь...

В нем пробуждается вино чудесной лени,
Как вздох гармоники, как бреда благодать,
И в сердце, млеющем от сладких вожделений,
То гаснет, то горит желанье зарыдать.


МОИ ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ МАЛЮТКИ

Омыл слезливый гидролат
Небес капусту,
Деревьев почки ваш наряд
Слюнявят густо,

Луна свой выкатила глаз
На миг короткий.
Ну, что же вы! Пускайтесь в пляс,
Мои уродки!

С тобой, с уродкой голубой,
Любовь шла гладко.
Мы ели курослеп с тобой
И яйца всмятку.

Уродкой белой посвящен
Я был в поэты.
Дай мне огреть тебя еще
Ремнем за это!

Воротит у меня с души
От брильянтина
Уродки черной. Эй, пляши!
Вот мандолина!

Ба! Высохших моих слюней
Узор бесстыжий
Еще остался меж грудей
Уродки рыжей.

О как я ненавижу вас,
Мои малютки!
Обрушьте тумаки все враз
На ваши грудки!

Топчите старые горшки
Моих влечении!
Гоп-ля! Подайте мне прыжки
Хоть на мгновенье.

Ключицы ходят ходуном,
Кривые ножки,
Все перевернуто вверх дном,
Пляшите, крошки!

И ради них, дурных, как сон,
Мог рифмовать я?
За то, что был я в вас влюблен, —
Мое проклятье!

Звезд блеклый ворох! Ваш приют
В углу убогом.
Заботы мерзкие вас ждут
И смерть под Богом.

Луна свой выкатила глаз
На миг короткий.
Ну, что же вы! Пускайтесь в пляс,
Мои уродки!

ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ

Те, что мной управляли, попали впросак:
Их индейская меткость избрала мишенью,
Той порою, как я, без нужды в парусах,
Уходил, подчиняясь речному теченью.

Вслед за тем, как дала мне понять тишина,
Что уже экипажа не существовало,
Я, голландец, под грузом шелков и зерна,
В океан был отброшен порывами шквала.

С быстротою планеты, возникшей едва,
То ныряя на дно, то над бездной воспрянув,
Я летел, обгоняя полуострова
По спиралям смещающихся ураганов.

Черт возьми! Это было триумфом погонь!
Девять суток как девять кругов преисподней!
Я бы руганью встретил маячный огонь,
Если б он просиял мне во имя господне!

И как детям вкуснее всего в их года
Говорит кислота созревающих яблок,
В мой расшатанный трюм прососалась вода,
Руль со скрепов сорвав заржавелых и дряблых.

С той поры я не чувствовал больше ветров –
Я всецело ушел, окунувшись, назло им,
В композицию великолепнейших строф,
Отдающих озоном и звездным настоем.

И вначале была мне поверхность видна,
Где утопленник – набожно подняты брови –
Меж блевотины, желчи и пленок вина
Проплывал, – иногда с ватерлинией вровень,

Где сливались, дробились, меняли места
Первозданные ритмы, где в толще прибоя
Ослепительные раздавались цвета,
Пробегая, как пальцы вдоль скважин гобоя.

Я знавал небеса гальванической мглы,
Случку моря и туч, и бурунов кипенье,
И я слушал, как солнцу возносит хвалы
Растревоженных зорь среброкрылое пенье.

На закате, завидевши солнце вблизи,
Я все пятна на нем сосчитал. Позавидуй!
Я сквозь волны, дрожавшие как жалюзи,
Любовался прославленною Атлантидой.

С наступлением ночи, когда темнота
Становилась торжественнее и священней,
Я вникал в разбивавшиеся о борта
Предсказанья зеленых и желтых свечений.

Я следил, как с утесов, напрягших крестцы,
С окровавленных мысов под облачным тентом
В пароксизмах прибоя свисали сосцы,
Истекающие молоком и абсентом.

А вы знаете ли? Это я пролетал
Среди хищных цветов, где, как знамя Флориды,
Тяжесть радуги, образовавшей портал,
Выносили гигантские кариатиды.

Область крайних болот, тростниковый уют, –
В огуречном рассоле и вспышках метана
С незапамятных лет там лежат и гниют
Плавники баснословного Левиафана.

Приближенье спросонья целующих губ,
Ощущенье гипноза в коралловых рощах,
Где, добычу почуяв, кидается вглубь
Перепончатых гадов дымящийся росчерк.

Я хочу, чтобы детям открылась душа,
Искушенная в глетчерах, рифах и мелях,
В этих дышащих пеньем, поющих дыша,
Плоскогубых и голубобоких макрелях.

Где Саргассы развертываются, храня
Сотни мощных каркасов в глубинах бесовских,
Как любимую женщину, брали меня
Воспаленные травы в когтях и присосках.

И всегда безутешные – кто их поймет? –
Острова под зевающими небесами,
И раздоры парламентские, и помет
Глупышей, болтунов с голубыми глазами.

Так я плавал. И разве не стоил он свеч,
Этот пьяный, безумный мой бег, за которым
Не поспеть – я клянусь! – если ветер чуть свеж,
Ни ганзейцам трехпарусным, ни мониторам.

Пусть хоть небо расскажет о дикой игре,
Как с налету я в нем пробивал амбразуры,
Что для добрых поэтов хранят винегрет
Из фурункулов солнца и сопель лазури.

Как со свитою черных коньков я вперед
Мчал тем временем, как под дубиной июлей
В огневые воронки стремглав небосвод
Рушил ультрамарин в грозном блеске и гуле.

Почему ж я тоскую? Иль берег мне мил?
Парапетов Европы фамильная дрема?
Я, что мог лишь томиться, за тысячу миль
Чуя течку слоновью и тягу Мальштрома.

Да, я видел созвездия, чей небосклон
Для скитальцев распахнут, людей обойденных.
Мощь грядущего, птиц золотых миллион,
Здесь ли спишь ты, в ночах ли вот этих бездонных?

Впрочем, будет! По-прежнему солнца горьки,
Исступленны рассветы и луны свирепы, –
Пусть же бури мой кузов дробят на куски,
Распадаются с треском усталые скрепы.

Если в воды Европы я всё же войду,
Ведь они мне покажутся лужей простою, –
Я – бумажный кораблик, – со мной не в ладу
Мальчик, полный печали, на корточках стоя.

Заступитесь, о волны! Мне, в стольких морях
Побывавшему, – мне, пролетавшему в тучах, –
Плыть пристало ль сквозь флаги любительских яхт
Иль под страшными взорами тюрем плавучих?

Биография Верлена — мечта для того, кто пишет бульварные романы и/или слэш. Начнем с того, что существует не одна версия знакомства Поля с Артюром. Думаю, что в жизни еще более пестро и скандально, и безнадежно все происходило.

Вот одна из историй.
Человек двадцати семи лет живет спокойной семейной жизнью, пишет стихи, мечтает написать лучшие. Работает. Удачно женат. Все прекрасно.
И тут в его жизнь врывается семнадцатилетний мальчишка из провинции, гениальный, безумный и очень красивый. Мальчик разочарован: его кумир живет как мещанин с не очень умной женой и тещей. И мальчик рушит все.
Мальчик не прост, он с задвигом. Он считал "поэта" магом, ясновидцем, способным понять непознанное путем расстройства всех чувств (длительного, тотального и продуманного). В то же время он видел в "поэте" демиурга, призванного сотворить новый мир, а в Слове – созидательную силу.

«Поэзия не будет больше воспевать действие. Она будет предшествовать ему».

Верлен очарован. Даже больше. Он становится любовником Рембо, вместе они тусят, вместе шокируют всех, даже богемную публику. Брак трещит по швам, Верлен колеблется между женой и любовником, и в итоге Рембо вырывает Верлена у жены и увозит из Парижа. В этот период Рембо пишет свои лучшие стихи. Лучшие стихи в то время как они бедствуют, пьянствуют, скандалят, скитаются (живут на деньги матери Верлена, иного дохода у них нет). В итоге, расстаются, и Верлен всем пишет письма, что покончит с собой: матере, жене, любовнику. Первой приезжает мать, за ней злой Рембо. Верлен накачивается абсентом и стреляет в Артюра из того пистолета, из которого хотел застрелиться сам. Простреливает запястье. Они мирятся и идут в больницу, по дороге снова ругаются, снова Верлен хватается за пистолет, Рембо просит помощи у полицейского (опасаясь то ли за свою жизнь, то ли за жизнь Поля).
Верлена сажают на два года. Пистолет повод. Сажают за политику.
Два года, которые его приведут к вере. Которую не примет Рембо.
Когда он выходит — Рембо уже не пишет стихов. Все что он написал, он написал в возрасте с 11 до 19 лет. До сих пор неясно почему он не продолжил литературное творчество. Выдвигается версия, что по его же теории, как нужно жить поэту, он понял, что не потянет.

Верлен вернулся во Францию. Продолжил издаваться, даже издал Артюра.
А Рембо…
Уехал в Германию изучать немецкий, когда закончились деньги пешком пошел в Италию, заболел, был репатриирован во Францию. Уехал в Вену, его вернули и оттуда. В Голландии он вступил в колониальные войска. Приплыл в Индонезию и через три недели дезертировал. Вернулся в Европу. Нанялся переводчиком в цирке, проехал вместе с ним Швецию и Данию. Дальше он много где путешествовал, много планов у него сорвалось. Занимался исследованиями в Восточной Эфиопии неизведанными регионами для географического общества. И продажей оружия. Не был в курсе, что в то же время на родине публикуется ряд его стихотворений и часть Озарений. Он руководил факторией, представлял торговую фирму и пр, пр. пр.
Умер он в 37 лет от саркомы коленного сустава, на родине ему ампутировали ногу, но…
Когда он умирал, в Париже уже издавали сборник его стихов — начиналась новая жизнь поэта.
Начиналась эпоха символизма, где фигурой номер один был Артюр Рембо.

Кстати, у Верлена после тюрьмы была тоже бурная жизнь. Он преподавал, не раз еще влюблялся, разоряла его любовница и пр. пр. пр.

Так о чем я…
О том, что Рембо мотало по свету не от неразделенной любви — после тюрьмы Верлен пытался помириться. Что все-таки «первым делом самолеты» (покорение полюса, служение литературе, власть, путешествия и пр…), что история о том как Рембо и Верлен встретились полюбили друг друга и расстались, совершив ошибку или напротив стали жить долго и счастливо воспитывая детей (или котят) — несколько фантастичны и пресноваты. И далеки от реальности.

http://www.liveinternet.ru/users/782896/post60223339/

"Туда ехали, за ними гнались, сюда ехали - за ними гнались.... Интересно жили люди" (почти ц) В общем, вот оно счастье.

Да вот они рядом

Это, как можно заметить, только фрагмент картины. Бородатый сосед Рембо - это Валад, а рядом сидят и стоят ещё 5 участников группы "Парнас"

А за Пьяный корабль отдельное спасибо ) Ты знаешь, как сделать приятное )

Ты любишь Бродского? Как и Верлен, он со мной не разговаривает ) Но данный перевод ну просто отличный

Нет, Бродского не люблю. По моему скромному мнению слухи о гениальности Бродского сильно преувеличены. Бродский писал в то время, когда конфликт с государственной системой существенно прибавлял очки в глазах творческой интеллигенции, готовой под этим соусом даже Высоцкого сделать талантливым поэтом и выдающимся актёром.

Я тоже не люблю Высоцкого, хотя некоторые - пара-тройка - мне нра. ШЫдэвр про сумашедший дом - для десятиклассников, но я никогда не вырасту и про книжных детей )

Immoralist пишет:Нет, Бродского не люблю. По моему скромному мнению слухи о гениальности Бродского сильно преувеличены. Бродский писал в то время, когда конфликт с государственной системой существенно прибавлял очки в глазах творческой интеллигенции, готовой под этим соусом даже Высоцкого сделать талантливым поэтом и выдающимся актёром.

Высоцкий, на мой вкус, был весьма посредственным актёром. И поэтом -тоже посредственным.

V. G. пишет:Высоцкий, на мой вкус, был весьма посредственным актёром. И поэтом -тоже посредственным.

И при этом, он никогда не называл себя музыкантом

Лантис, могу добавить, что он вообще не музыкант, во всяком случае, для меня.
кстати, а как он себя называл?)

Ну так и я о том же...
не был и не претендовал...
Называл ли он себя поэтом - не знаю, но песни свои он называл что-то вроде "стихи под три аккорда" (если я не ошибаюсь)

Высоцкий работал в театре на Таганке. В 80-е этот театр считался культовым. Мне довелось видеть Высоцкого в "Трёх сёстрах". Жалкое зрелище. Хотя бы потому, что на сцену он вышел "под шафе".

В вагонах голубых и розовых и алых
Уехать от зимы!
Там в каждом уголке для поцелуев шалых
Приют отыщем мы.

Закроешь ты глаза, забыв, как ветер колкий
Гримасничает за окном,
Как черти черные и бешеные волки
Стенают в сумраке ночном.

И, словно паучок, щеки твоей коснется
Мой быстрый поцелуй, и скромно отвернется
Притворная щека.

«Поймай!» - прошепчешь ты, мы обо всем забудем:
На шее, на груди всю ночь искать мы будем
Бродяжку-паучка.